Официальный сайт газеты "Костромские ведомости"
Расскажите о нас:
ГлавнаяСпецпроектыНа войне как на войне

На войне как на войне

В эти дни почетному гражданину города Костромы, замечательному реставратору и теоретику архитектуры Иосифу ШЕВЕЛЕВУ исполнилось бы 100 лет. Всего несколько месяцев он не дожил до этой даты. Остались его труды, ученики, построенные и восстановленные здания – все то, чему он посвятил свою жизнь.

 

Его заслуги можно перечислять долго. Он заслуженный архитектор России, почетный член Российской академии архитектуры и строительных наук, действительный член Нью-Йоркской академии наук, лауреат муниципальной премии имени академика Дмитрия Лихачева.

Руководил экспедициями по выявлению памятников народной архитектуры Костромской области. Один из создателей Музея народного деревянного зодчества, автор реставрации ряда исторических зданий в Костроме и области, а также гражданских и культовых объектов современного строительства. В 70-х годах выступил против застройки кремлевского холма, где планировалось возвести здание обкома КПСС. Историческое место удалось отстоять, благодаря этому сейчас восстанавливается прежний облик Костромского кремля.

Много лет Шевелев вел научные исследования в области теории и истории архитектуры, методики реставрации, связанной с воссозданием и восполнением утраченных частей исторических зданий; исследования законов формообразования в живой природе и оснований естественной математики. Эти работы опубликованы в девяти книгах и многих научных статьях, они получили признание у мирового научного сообщества.

А еще Иосиф Шефтелевич Шевелев был участником Великой Отечественной войны, награжден боевыми орденами и медалями. Сохранились его воспоминания о том суровом времени. Это настоящая окопная правда, где рассказы о боях перемежаются с деталями солдатского быта. «КВ» предлагают вниманию читателей отрывок из военных мемуаров нашего выдающегося земляка.

 

Под грохот канонады

«Я родился 22 января 1924 года в Витебске, в Белоруссии. Наша семья часто переезжала: Алтай, Казахстан, Тамбовщина, Подмосковье. Войну встретили в Гомеле, где я учился в средней школе. Я и мои друзья были тогда еще совсем мальчишками. И записывались добровольцами в народное ополчение. Поначалу это был истребительный батальон. В него вошли мы, школьники, и наши учителя. Нашей задачей было патрулирование улиц. Нам тогда был свойственен этакий мальчишеский задор. Геройские были настроения.

Как и мои сверстники, воспитан я был на великом подвиге гражданской войны. Мы считали, что опоздали родиться, что нашему поколению не довелось отличиться. Что прекрасное, героическое время прошло мимо нас, а мы живем в обыкновенной, серой жизни.

Мои первые впечатления о войне — воздушная тревога и вой самолетов, бомбежки. Я выхожу из дома после налета. На крыльце одного из домов лежит убитая женщина лицом вниз. По улицам грузовики везут забинтованных раненых. В нашей школе в июле делают госпиталь. Из окон школы выкидывают парты, а вместо них заносят кровати.

Потом началась эвакуация. Я остался в городе со старшим братом. Ему было 18 лет. И он уже не имел права уехать, поскольку был на учете в военкомате. А вот родители наши уехали. Отец был инвалидом (его еще в гражданскую ранили) и призыву не подлежал. Нашей семье нельзя было оставаться. Тем более мы были евреями. Все знали, что у Гитлера была задача вырезать евреев на корню.

А у меня было твердое убеждение, что немцы не смогут взять Гомель. Мы остались, значит все в порядке! Нам, подросткам, казалось тогда, что это окончательный рубеж. Как показали дальнейшие события, мы немножко заблуждались.

Тем временем наш истребительный батальон влили в полк народного ополчения. Нам прямо из ящиков выдали новенькие, в оружейном масле, английские винтовки. В том числе и мне, 17-летнему пацану. Я воспринял это как приключение, что-то из Майн Рида или кинофильма.

Потом начались бои. Мы отступали, попали в окружение, пытались выходить из него. Вел нас какой-то проводник. Шли гуськом друг за другом по болоту.

Мне запомнился серьезный бой под Поколюбичами. Это было 19 августа. Немцы вели по нам мощный огонь артиллерией и минометами. Мы залегли на окраине деревни. На нас шла цепью немецкая пехота, которую поддерживали танки. Я лежал за ручным пулеметом и бил по немцам очередями. Вдруг удар, все закувыркалось. Я был тяжело ранен в руку. Повезло, что уцелел нерв, была рваная рана в семь сантиметров длиной. Осколок мины потом удалили в госпитале, шрам остался до сих пор.

Жив я остался благодаря Ване Стародубову, вернувшемуся за мной, когда я упал, ослабев от потери крови. Он и еще один мне неизвестный солдат донесли меня на руках до медсанбата, где сестры перевязывали выходящих из боя раненых.

 

Помирать нам рановато

Потом был госпиталь, бомбежки, санитарные эшелоны. Один момент я запомнил особенно ярко. Состав стоит в поле. Теплушка с ранеными. Вдали лесок, до него метров двести. Туда по зеленому полю бегут, белея повязками, раненые. Над ними носятся «мессеры», поливают из пулеметов и кидают бомбы. Летают так низко, что видно голову пилота через стекло кабины. Можно даже различить шлем с очками.

Долечивался в глубоком тылу, на Урале. В госпитале хирург под рентгеном правил мне руку. Поначалу плечевая кость торчала вверх, как хотела. Она была никак не связана с нижней половиной. Потом образовалась костная мозоль, и все срослось.

Замечательные были врачи. А какой чудесный хирург делал мне операцию в госпитале в Каштаке возле Челябинска. Львов у него была фамилия. Еще была там очень красивая медсестричка Анфиса. Я, конечно, млел в ее присутствии и безвозмездно отдавал ей все свои папиросы. Потом случайно обнаружил, кто курит мои папиросы. Их курил Львов. Я был очень огорчен.

Медицинская комиссия предложила демобилизоваться по ранению, но я отказался. Попросился на фронт, но сначала меня направили на двухмесячные курсы лейтенантов. Это потому что у меня было образование 10 классов, не шутка в то время. Построили: «У кого какое образование? Шаг вперед! Этот сюда, этот туда».

Но лейтенантом я тогда не стал. Буквально за два-три дня до получения звания я стоял в карауле на станции Апрелевка под Малоярославцем. Смена — три человека. Мороз свирепый. Караулили мы минут сорок и шли отогреваться. Я стоял у продовольственного ларька. Хочу сказать, что я тогда не курил и не пил. Этакий мальчик – настоящий комсомолец. Вдруг меня будят ночью и обыскивают. Арестовали всех троих! В ларьке пропали вино и папиросы, и нас обвинили в ограблении.

Посадили на гауптвахту. СМЕРШ нас допрашивал. Там вдруг выяснилось, что я не принимал присягу. Стали смотреть личное дело, выясняли, где призывался и прочее. Нигде не призывался! Я оказался неподсуден военному трибуналу.

В общем, нас троих на грузовике без сдачи экзаменов отвезли в воинскую часть на передовую. Там я был фактически командиром взвода. Офицерского звания не имел, потому как меня выперли как штрафника. Но образование-то у меня было! Помню комиссара батальона по фамилии Желваков, который меня очень хвалил. Так вот он мне говорил: «Какой молодец. Уголовником пришел к нам. Я же помню твои документы. Смотри, как мы тебя перевоспитали».

Только вперед

Вот что такое героизм? Мы не кричали «ура», не бросались в атаку. На всю жизнь запомнил Угрюмовские высоты. Это Калужская область. Спускают сверху приказ: «Наступление!». А как идти? Снегу намело выше головы. Траншеи копаешь, а земли нет, один снег. Ну, пошли мы вперед. Нас, конечно, обнаружили. И начали нас лупить со всех сторон. Откатились назад не солоно хлебавши.

Потом я успел повевать в минометчиках. В батарее 85-миллиметровых минометов. И на танках, десантом. А знаете, как я на танке ездил? Верхом на лобовом пулемете справа. Сзади неприятно ехать, потому что там вонь от выхлопов. Поэтому я любил спереди сидеть на марше. Сейчас сам удивляюсь своему легкомыслию.

Затем воевал в Эстонии, участвовал в освобождении Польши. И вот мы вступили на территорию Германии. Командиром нашей бригады был Герой Советского Союза Пашков. Замечательный был мужик. Шли мы колонной. Внезапно из леска по нам открыли огонь. Танк комбрига тут же сожгли фаустпатроном. Когда началась заваруха, мы, автоматчики, посыпались с брони.

Я, конечно, тоже спрыгнул. Помнится, передо мной возник черный столб разрыва. Звука разрыва не было слышно. И сильнейший удар, потеря сознания.

Когда пришел в себя, долго не понимал, что произошло. Шинель распорота, револьвер, который я держал в боковом кармане, согнут под тупым углом. А у меня ни одной царапины. Сохранил я этот наган, привез его после демобилизации домой. А мама выкинула его в туалет. Боялась, что меня посадят за хранение оружия.

Немцев мы тогда в леске покрошили. Ребята увидели, что я в шоке и сразу мне поднесли спиритус. Вот так вот. Какие подвиги? Никаких подвигов. Все нормально. Такова жизнь военная.

Во время уличных боев в Берлине у меня на бедре выскочил страшенный чирей. Левая нога перестала слушаться. Но на войне больничных не дают, поэтому хромал, но шел вперед. Кстати, до рейхстага мы не дошли метров 200. Рядом были. Другие ребята брали его. Но потом я в нем побывал, жаль, что расписаться не додумался.

Такая была война. Это был труд, хотя и очень опасный. Конечно, там с этим не считаешься. Когда стреляешь или что-то делаешь, бояться некогда. А вот когда надо решиться на поступок… Одно дело, ты в толпе, вместе с другими. Все встают, и ты встал. Другое дело, когда тебе надо что-либо сделать одному. Тут требуется большое мужество, чтобы рисковать своей жизнью. Мне, допустим, помогало легкомыслие. Я и сейчас такой, без царя в голове».

Подготовил Андрей ДОБРЕЦОВ

В эти дни почетному гражданину города Костромы, замечательному реставратору и теоретику архитектуры Иосифу ШЕВЕЛЕВУ исполнилось бы 100 лет. Всего несколько месяцев он не дожил до этой даты. Остались его труды, ученики, построенные и восстановленные здания – все то, чему он посвятил свою жизнь.

 

Его заслуги можно перечислять долго. Он заслуженный архитектор России, почетный член Российской академии архитектуры и строительных наук, действительный член Нью-Йоркской академии наук, лауреат муниципальной премии имени академика Дмитрия Лихачева.

Руководил экспедициями по выявлению памятников народной архитектуры Костромской области. Один из создателей Музея народного деревянного зодчества, автор реставрации ряда исторических зданий в Костроме и области, а также гражданских и культовых объектов современного строительства. В 70-х годах выступил против застройки кремлевского холма, где планировалось возвести здание обкома КПСС. Историческое место удалось отстоять, благодаря этому сейчас восстанавливается прежний облик Костромского кремля.

Много лет Шевелев вел научные исследования в области теории и истории архитектуры, методики реставрации, связанной с воссозданием и восполнением утраченных частей исторических зданий; исследования законов формообразования в живой природе и оснований естественной математики. Эти работы опубликованы в девяти книгах и многих научных статьях, они получили признание у мирового научного сообщества.

А еще Иосиф Шефтелевич Шевелев был участником Великой Отечественной войны, награжден боевыми орденами и медалями. Сохранились его воспоминания о том суровом времени. Это настоящая окопная правда, где рассказы о боях перемежаются с деталями солдатского быта. «КВ» предлагают вниманию читателей отрывок из военных мемуаров нашего выдающегося земляка.

 

Под грохот канонады

«Я родился 22 января 1924 года в Витебске, в Белоруссии. Наша семья часто переезжала: Алтай, Казахстан, Тамбовщина, Подмосковье. Войну встретили в Гомеле, где я учился в средней школе. Я и мои друзья были тогда еще совсем мальчишками. И записывались добровольцами в народное ополчение. Поначалу это был истребительный батальон. В него вошли мы, школьники, и наши учителя. Нашей задачей было патрулирование улиц. Нам тогда был свойственен этакий мальчишеский задор. Геройские были настроения.

Как и мои сверстники, воспитан я был на великом подвиге гражданской войны. Мы считали, что опоздали родиться, что нашему поколению не довелось отличиться. Что прекрасное, героическое время прошло мимо нас, а мы живем в обыкновенной, серой жизни.

Мои первые впечатления о войне — воздушная тревога и вой самолетов, бомбежки. Я выхожу из дома после налета. На крыльце одного из домов лежит убитая женщина лицом вниз. По улицам грузовики везут забинтованных раненых. В нашей школе в июле делают госпиталь. Из окон школы выкидывают парты, а вместо них заносят кровати.

Потом началась эвакуация. Я остался в городе со старшим братом. Ему было 18 лет. И он уже не имел права уехать, поскольку был на учете в военкомате. А вот родители наши уехали. Отец был инвалидом (его еще в гражданскую ранили) и призыву не подлежал. Нашей семье нельзя было оставаться. Тем более мы были евреями. Все знали, что у Гитлера была задача вырезать евреев на корню.

А у меня было твердое убеждение, что немцы не смогут взять Гомель. Мы остались, значит все в порядке! Нам, подросткам, казалось тогда, что это окончательный рубеж. Как показали дальнейшие события, мы немножко заблуждались.

Тем временем наш истребительный батальон влили в полк народного ополчения. Нам прямо из ящиков выдали новенькие, в оружейном масле, английские винтовки. В том числе и мне, 17-летнему пацану. Я воспринял это как приключение, что-то из Майн Рида или кинофильма.

Потом начались бои. Мы отступали, попали в окружение, пытались выходить из него. Вел нас какой-то проводник. Шли гуськом друг за другом по болоту.

Мне запомнился серьезный бой под Поколюбичами. Это было 19 августа. Немцы вели по нам мощный огонь артиллерией и минометами. Мы залегли на окраине деревни. На нас шла цепью немецкая пехота, которую поддерживали танки. Я лежал за ручным пулеметом и бил по немцам очередями. Вдруг удар, все закувыркалось. Я был тяжело ранен в руку. Повезло, что уцелел нерв, была рваная рана в семь сантиметров длиной. Осколок мины потом удалили в госпитале, шрам остался до сих пор.

Жив я остался благодаря Ване Стародубову, вернувшемуся за мной, когда я упал, ослабев от потери крови. Он и еще один мне неизвестный солдат донесли меня на руках до медсанбата, где сестры перевязывали выходящих из боя раненых.

 

Помирать нам рановато

Потом был госпиталь, бомбежки, санитарные эшелоны. Один момент я запомнил особенно ярко. Состав стоит в поле. Теплушка с ранеными. Вдали лесок, до него метров двести. Туда по зеленому полю бегут, белея повязками, раненые. Над ними носятся «мессеры», поливают из пулеметов и кидают бомбы. Летают так низко, что видно голову пилота через стекло кабины. Можно даже различить шлем с очками.

Долечивался в глубоком тылу, на Урале. В госпитале хирург под рентгеном правил мне руку. Поначалу плечевая кость торчала вверх, как хотела. Она была никак не связана с нижней половиной. Потом образовалась костная мозоль, и все срослось.

Замечательные были врачи. А какой чудесный хирург делал мне операцию в госпитале в Каштаке возле Челябинска. Львов у него была фамилия. Еще была там очень красивая медсестричка Анфиса. Я, конечно, млел в ее присутствии и безвозмездно отдавал ей все свои папиросы. Потом случайно обнаружил, кто курит мои папиросы. Их курил Львов. Я был очень огорчен.

Медицинская комиссия предложила демобилизоваться по ранению, но я отказался. Попросился на фронт, но сначала меня направили на двухмесячные курсы лейтенантов. Это потому что у меня было образование 10 классов, не шутка в то время. Построили: «У кого какое образование? Шаг вперед! Этот сюда, этот туда».

Но лейтенантом я тогда не стал. Буквально за два-три дня до получения звания я стоял в карауле на станции Апрелевка под Малоярославцем. Смена — три человека. Мороз свирепый. Караулили мы минут сорок и шли отогреваться. Я стоял у продовольственного ларька. Хочу сказать, что я тогда не курил и не пил. Этакий мальчик – настоящий комсомолец. Вдруг меня будят ночью и обыскивают. Арестовали всех троих! В ларьке пропали вино и папиросы, и нас обвинили в ограблении.

Посадили на гауптвахту. СМЕРШ нас допрашивал. Там вдруг выяснилось, что я не принимал присягу. Стали смотреть личное дело, выясняли, где призывался и прочее. Нигде не призывался! Я оказался неподсуден военному трибуналу.

В общем, нас троих на грузовике без сдачи экзаменов отвезли в воинскую часть на передовую. Там я был фактически командиром взвода. Офицерского звания не имел, потому как меня выперли как штрафника. Но образование-то у меня было! Помню комиссара батальона по фамилии Желваков, который меня очень хвалил. Так вот он мне говорил: «Какой молодец. Уголовником пришел к нам. Я же помню твои документы. Смотри, как мы тебя перевоспитали».

Только вперед

Вот что такое героизм? Мы не кричали «ура», не бросались в атаку. На всю жизнь запомнил Угрюмовские высоты. Это Калужская область. Спускают сверху приказ: «Наступление!». А как идти? Снегу намело выше головы. Траншеи копаешь, а земли нет, один снег. Ну, пошли мы вперед. Нас, конечно, обнаружили. И начали нас лупить со всех сторон. Откатились назад не солоно хлебавши.

Потом я успел повевать в минометчиках. В батарее 85-миллиметровых минометов. И на танках, десантом. А знаете, как я на танке ездил? Верхом на лобовом пулемете справа. Сзади неприятно ехать, потому что там вонь от выхлопов. Поэтому я любил спереди сидеть на марше. Сейчас сам удивляюсь своему легкомыслию.

Затем воевал в Эстонии, участвовал в освобождении Польши. И вот мы вступили на территорию Германии. Командиром нашей бригады был Герой Советского Союза Пашков. Замечательный был мужик. Шли мы колонной. Внезапно из леска по нам открыли огонь. Танк комбрига тут же сожгли фаустпатроном. Когда началась заваруха, мы, автоматчики, посыпались с брони.

Я, конечно, тоже спрыгнул. Помнится, передо мной возник черный столб разрыва. Звука разрыва не было слышно. И сильнейший удар, потеря сознания.

Когда пришел в себя, долго не понимал, что произошло. Шинель распорота, револьвер, который я держал в боковом кармане, согнут под тупым углом. А у меня ни одной царапины. Сохранил я этот наган, привез его после демобилизации домой. А мама выкинула его в туалет. Боялась, что меня посадят за хранение оружия.

Немцев мы тогда в леске покрошили. Ребята увидели, что я в шоке и сразу мне поднесли спиритус. Вот так вот. Какие подвиги? Никаких подвигов. Все нормально. Такова жизнь военная.

Во время уличных боев в Берлине у меня на бедре выскочил страшенный чирей. Левая нога перестала слушаться. Но на войне больничных не дают, поэтому хромал, но шел вперед. Кстати, до рейхстага мы не дошли метров 200. Рядом были. Другие ребята брали его. Но потом я в нем побывал, жаль, что расписаться не додумался.

Такая была война. Это был труд, хотя и очень опасный. Конечно, там с этим не считаешься. Когда стреляешь или что-то делаешь, бояться некогда. А вот когда надо решиться на поступок… Одно дело, ты в толпе, вместе с другими. Все встают, и ты встал. Другое дело, когда тебе надо что-либо сделать одному. Тут требуется большое мужество, чтобы рисковать своей жизнью. Мне, допустим, помогало легкомыслие. Я и сейчас такой, без царя в голове».

Подготовил Андрей ДОБРЕЦОВ