Люди

Поэт и прозаик Ефим Бершин - человек параллельной эпохи

Печать

9 октября 2018 года

 

В среду, 3 октября, в Костромской универсальной научной библиотеке прошел литературный вечер известного поэта, прозаика, публициста Ефима БЕРШИНА. Он печатался в «Литературной газете», журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Юность». Работал фронтовым корреспондентом во время войн в Приднестровье и Чечне.

Его называют «трагическим голосом нашего времени», а его стихи – «высочайшей культурой письма». О себе Ефим Бершин говорит, что он «человек параллельной эпохи», времена в его стихах переплетаются, в современном зримо проступает библейское, а в ветхозаветном угадываются реалии наших дней.

Услышавший однажды его стихи, точно никогда их не забудет – Ефим Львович словно вбивает каждое слово в самую душу – смыслом, ритмом, рифмой. Отдельные произведения его переведены на иностранные языки и напечатаны в США, Германии, Аргентине, Швейцарии. «КВ» публикуют самые яркие высказывания Ефима Бершина.

 

О родителях

- Я родился в Тирасполе, в семье рабочих, отец был арматурщик, мама - уборщица. Отец окончил шесть классов в русской школе. Мама успела окончить пять классов в еврейской школе. Потом началась война, эвакуация. Мама так и не научилась толком писать и читать по-русски. В армию присылала мне записки, которые я с трудом разбирал. Мама умерла в семьдесят лет, довольно рано, это был замечательный человек, который полностью отдал себя детям. Книжек она никогда не читала, в доме у нас их не было ни одной. Поэтому рос я без книжек, на самом деле. Откуда у меня возник интерес к литературе? Да кто же знает.

 

О поэтах «новой волны»

- Мы входили в литературу в середине 1980-х. Первая публикация моя появилась в 1987 году в популярном в то время журнале «Юность», тираж которого тогда исчислялся миллионами экземпляров. Там организовали так называемый «Испытательный стенд». Нас, поэтов «новой волны» называли «юными испытателями», хотя лет нам было по тридцать пять и больше, здоровенные уже мужики. Но мы, тем не менее, своим творчеством привлекли внимание.

Советская эстетика уже навязла в зубах, все, что печатали журналы, было за редким исключением под одну гребенку, на один ритм. Пришло время эту эстетику ломать. Я помню наш большой поэтический вечер в Политехническом музее, где люди сидели даже в проходах и на балконе, это был 1995-й год. В то время поэзия была для них еще и источником информации. А потом интерес к ней упал. В стране уже другая социальная обстановка, СМИ, телевизор, Интернет - это все тоже, конечно, повлияло.

 

О смелости и свободе

- В 1985-м году мне удалось устроиться в многотиражку «Советский цирк» ответственным секретарем. Наша газета была в то время одной из самых смелых. Я впервые там напечатал всех диссидентов, политических эмигрантов, лагерников, кроме того, почти всех поэтов «новой волны». Эссе Андрея Синявского и Марии Розановой. Лагерные стихи и очерк «К историку» Юрия Домбровского. Стихи Натальи Горбаневской, Юрия Айхенвальда. Воспоминания Револьта Пименова. Боялись ли цензуры? Мы были наглые. Если нам что-то запрещали, шли к цензорам и просили документ - покажите, почему нельзя. А официальных документов не существовало. Это была лучшая работа в моей жизни. Это была настоящая свобода.

 

О самоидентификации

- Я чувствовал себя поэтом лет с пятнадцати. Но настал момент, когда я почувствовал, что я, прежде всего, поэт. Это произошло после того, как умер очень близкий мне человек, мой друг, почти брат, Женя Блажеевский. Я считал его лучшим поэтом того времени. Не могу назвать его учителем в поэзии, но он был очень жестким критиком моих стихов, и этим помог. Женя умер в 1999 году молодым, ему был пятьдесят один год, для меня это явилось страшным ударом. Я вдруг почувствовал, что остался один. Потом мной овладела неведомая мне прежде внутренняя свобода. Я ощутил, что я - это я. Что у меня есть свое лицо. А главное - свой путь, с которого мне уже не свернуть.

 

О стихах и музыке

- Я - принципиальный противник, чтобы в поэзию подмешивали что-то еще. Когда я был юным и писал очень плохие стихи, чувствовал, что мне в них чего-то не хватает. Я сам писал музыку и на гитаре ее исполнял, тогда какая-то целостность появлялась. Со временем это отвалилось, и я не понимал сначала, в чем дело, потом, подумав, понял – в стихах появилась своя музыка, своя энергия. Нельзя писать музыку на музыку. Было примерно с десяток попыток у композиторов написать музыку на мои стихи, нечего не вышло. Музыка моего стихотворения убивала их музыку, и ничего в итоге не оставалось. Так что, никаких синтетических вещей я не приемлю, потому что теряется чистота жанра.

 

О работе военкором

- Я был репортером от «Литературной газеты» на Приднестровской войне. Освещал события, передавал каждый день репортажи. Тогда еще не было Интернета, я писал на бумажке текст, звонил в редакцию, читал его стенографистке, а она записывала. Было ли мне страшно на войне? Конечно. Но я поехал туда по собственному желанию. Во-первых, Приднестровье, Тирасполь - моя родина. Во-вторых, там жили мои родители и сестра с детьми. И мне надо было вытащить их оттуда. В итоге я отправил семью в Москву, а сам вернулся назад.

Война - это наркотик, большое количество адреналина, без которого человек уже не может. Меня долго тянуло потом на войну. Я и на Первой чеченской войне работал. Но в Приднестровье люди просто хотели отстоять свою землю, свои дома, своих родных и близких. Они защищали свою культуру и свой язык. Это мне было близко и понятно. Чеченская война – непонятная для меня, грязная. Первые мои командировки туда были еще когда она шла. Из войны я вышел, написав цикл стихов «Монолог осколка» и около сотни статей. Выплеснул все. И как-то излечился.

 

Об уходе из журналистики

- Для меня журналистика закончилась в конце 1998-го года. Журналистика, которая занимается формированием общественного мнения, мне неинтересна. И я ушел из «Литературной газеты». До этого у меня была издана одна небольшая книжка. Я писал, но редко. После того как я ушел из журналистики, у меня вышло десять книг - и прозы, и поэзии. Писательству нужно отдаваться целиком, но для этого приходится жертвовать чем-то, зарплатой, например. Нужна смелость и отчаянность, чтобы уходить в поэзию, потому что она не кормит. Сейчас я живу на пенсию. Какие-то основы финансовые появились.

Это богатые придумали, что нищим быть стыдно. На самом деле, если человек честен, если он работает, а ему не платят, чего ему стыдиться? Должно быть стыдно тем, кто не платит. Когда произошла в России революция в 1991-м году, я помню, как кто-то из наших передовых экономистов в ответ на жалобы воркутинских шахтеров, что их шахта закрывается и им не на что жить, говорил: «Пойдите в лес, наберите грибов, засушите, продавайте». За Полярным кругом, в тундре? После университета я хотел немного пожить жизнью героев своих очерков, работал какое-то время на воркутинской шахте «Северная». И я представил себе, как они собирают колючки в этой тундре и продают их вместо грибов. Как надо знать свою страну, чтобы такое людям предложить.

 

О Боге и предназначении поэта

- Я - богоискатель. Но когда нахожу Его, не во всем с Ним согласен. Мы, советские люди, выросли в определенный период времени, были октябрятами, пионерами, комсомольцами, нас воспитывали атеистами, понятно, что путь к Богу оказался непростым. Я говорю именно о пути к Богу, а не к церкви или к религии, для меня это абсолютно разные вещи.

В одном своем интервью я сформулировал, что русский поэт - это переводчик с Божьего на русский, иначе я не могу объяснить. В моем понимании Бог - это такая всеобщая энергия. Он - художник, творец, не хороший и неплохой, никому ничем не обязан. Если мы что-то хотим понять, должны пытаться понять Его творение. Может быть, нам доверено что-нибудь дотворить.

Я одно время много общался с поэтом Борисом Чичибабиным, к сожалению уже покойным, и он мне говорил: «Я такой маленький и глупый человек, не мог написать того, что написал, значит, пишу не я, а пишут через меня». И, в общем, я с ним согласен. Если я просто захочу написать стихотворение, ничего не получится. Но иногда сидишь в электричке, в метро, и вдруг идет энергия, уже вместе с рифмами, со строчками, с метафорами. Я эту энергию ловлю, потому что она долго не держится.

В 1994 году я первый раз приехал в Иерусалим, пришел, как все ходят, сначала на Голгофу, потом к Стене Плача, там записки кладут, чего-то просят. Я, конечно, ничего не просил, но вдруг ощутил мощную, какую-то совершенно непонятную мне энергетику. Там, видимо, такое намоленное место, и Бог настолько рядом, что вместо записок и просьб из меня сами посыпались строчки. Я побежал в ближайшее кафе, сел там и написал стихи. Не могу это объяснить. Я знаю, что происходит потом, когда уже с этими строчками работаешь, включаешь голову, превращаешь их в литературу. Но то, что творится перед этим, совершенно непонятно и необъяснимо. Конечно, когда этим постоянно занимаешься, волей неволей начинаешь искать Бога.

Записала Екатерина МАЙ