Люди

Наум Вайнштейн: Когда-то война мне снилась чуть ли не каждую ночь

Печать

6 августа 2013

Семейный альбом. Первая фотография военных лет. На пожелтевшем от времени фото 1943 года – лейтенант Вайнштейн. Ему только-только исполнилось 19 лет. Молодое красивое лицо не по годам серьезное – во время войны он пережил такое, что многим его современным ровесникам и не снилось. Если присмотреться, можно заметить, что правую щеку Наума Борисовича пересекает шрам – след от  пули. Это было уже третье его ранение, полученное в боях при форсировании реки Волхов под Новгородом, а до этого были бои под Москвой, на Волховском и Ленинградском фронтах.
Накануне своего 90-летнего юбилея ветеран Великой Отечественной войны, полковник в отставке, доцент Наум Борисович ВАЙНШТЕЙН рассказал корреспонденту «КВ» то, что в художественных фильмах о войне обычно остается за кадром.

- Наум Борисович, как вы, в свои неполные 18 лет, на войне оказались?

- Я родился в городе Николаеве на Украине. Там проучился десять классов, в 1940 году окончил школу, и так как был радиолюбителем, решил поступать в институт связи. Таких вузов в Советском Союзе было всего три - в Одессе, в Москве и в Ленинграде. Я написал заявления во все три и решил – откуда раньше придет ответ, туда и поеду. Первым пришел ответ из Ленинграда. Я сдал экзамены и поступил в Ленинградский институт связи, проучился год. В апреле 1941 года меня вместе с однокурсниками вызвали в военкомат и предложили написать заявление в военное училище. Мы отказались, потому что дальнейшие планы у всех были связаны с гражданской жизнью.

- Разве это не было предложением, от которого нельзя отказаться?

- Было, как выяснилось потом. На следующий день нас вызвали в райком комсомола, сказали: «Ребята, заявление в военное училище - на стол или кладите на стол комсомольские билеты». Что оставалось делать? Мы написали заявление и вернулись в институт сдавать экзамены. 22 июня мы сидели в общежитии, услышали сообщение Молотова, и все стало ясно. Так мы оказались в Ленинградском военном училище связи. Одновременно началась бомбежка Ленинграда. Нас гоняли по ночам по 3-4 раза из казармы в окоп. Училище вывезли из Ленинграда до блокады. На фронт выпустили младшими командирами. Наша 2-я Ударная армия формировались в Уральске, оттуда нас бросили в октябре 1941 года под Москву, а затем – на освобождение блокадного Ленинграда.

- Страшно попасть в самое пекло?

- Конечно. Кто говорит, что на войне не страшно, тот вообще там не был или врет. Сначала слышишь свист и кажется, что каждая пуля в тебя летит. А потом, через некоторое время понимаешь, если ты слышишь свист пули, то все в порядке, значит, она летит мимо. Свиста той пули, которая попала мне в щеку, я не слышал. Зашивал меня хирург-армянин, он мне сказал потом: «Шрам через лицо – украшение воина».

- Свое первое ранение помните?

- Помню. В апреле 1942 года в районе деревни Мясной Бор наша 2-я ударная армия Волховского фронта попала в окружение. Был первый день окружения, бомбежка, мы лежим на земле. Вдруг меня будто по ногам сильно ударило, я вскрикнул. Рядом боец говорит: «Что?». «Болит!». «Где?». «Нога». Он не растерялся, сразу вспорол брючину, и сказал: «Ну, сержант, счастлив твой бог, осколок торчит». И выдернул этот осколок рукой. Из раны тут же хлынула кровь. Боец перетянул мне ногу выше раны и меня отнесли в палатку с ранеными. А там кругом солдаты стонут, некоторые уже мертвые лежат. Перевязочных средств нет. На всех один врач и пара медсестер. Я полежал в этой палатке и вылез наружу, мы с каким-то лейтенантом друг другу помогали. У него была рука ранена, а у меня - нога. Вместе искали пропитание – варили заячий щавель, в болотах в это время оттаяли погибшие зимой кони.

- Неужели это мясо было пригодно в пищу?

- Что оттаяло разгребешь, вонища страшная, мало-мальски куски этого коня вырежешь, положишь в немецкий противогаз – такую железную коробку, и в костер. Сварится оно, запах проходит, и ешь. Правда, желудок не очень это варево воспринимал. Здоровые мужики 30-35 лет, кто похлебкой этой баловался, распухали и умирали. А меня, несмотря  на голод, молодость спасала. Где-то на четвертый-пятый день отек на ноге стал спадать, и я, опираясь на палку, вернулся в свой дивизион. Во время окружения нас обстреливали со всех сторон. 22 июня к нам прорвалась 54-я армия, и получился проход. Мы начали выходить. Я бежал и падал километра два, откуда только силы взялись. Уже почти на выходе слева прогремел взрыв, я упал на правый бок, ударился. Когда вышел на поляну, вижу - ребята лежат, курят, едят. Кормят сколько угодно - дают буханку хлеба, банку консервов. Ко мне подбежала сестричка: «У тебя же кровь на рукаве».

- Еще одно ранение?

- Оказалось, небольшой осколочек в руке был. Когда в 1948 году я поступил в Ленинградскую академию связи, стал спортом заниматься, осколок задвигался, начал царапать надкостницу. Хирург сказал: «Если не хочешь руку потерять, надо осколок вытаскивать». Лег в медицинскую академию в Ленинграде. Там мне его удалили.

-  Где вы встречали День Победы?

- В Риге. Мы уже собирались домой в Ленинград, а нас - в эшелон и на Дальний Восток. Началась война с Японией. 9 августа 1945 года, в день своего рождения, я ночью пересек манчжурскую границу, провоевал там до сентября, а потом еще три года прослужил в Северной Корее.

- Вы после двух войн сильно изменились?

- Я изменился гораздо раньше. Приехав в Ленинград, я, провинциал, пообщавшись с ленинградцами, начал понимать, что не всё, что пропагандируется официально, можно слепо принимать на веру.  А когда из студенческого общежития попал в военное училище - там были очень толковые сержант и командир взвода. Я несчетное количество раз перемыл уборные, получая наряды вне очереди, пока  не понял суть воинской дисциплины. Это не только военных людей касается. Человек должен быть в жизни дисциплинирован, знать, что можно, а что нельзя. Я узнал, что значит долг и плечо товарища: умирай, а товарища выручай. Потом мне в жизни встречались и предательство, и холуизм. Но в армии, а особенно на войне, эти черты человека проявляются сразу, он виден без всяких бумажных характеристик. Нормальный или трус. Грызет свой сухарь один или делится с товарищем. Выскажет своё мнение или угодливо кивает.  

- Как вы с женой познакомились?

- В 1946 году у меня был первый отпуск. Я поехал из Пхеньяна в Николаев. Родители мои к этому моменту вернулись из эвакуации, снимали угол, потому что наш дом оказался занят каким-то начальством. На обратном пути остановился в Москве повидаться с братом, который работал журналистом в газете «Ударник» Метростроя, и с однокашником Леней Филипповым, он учился в МАИ и, как мне сказал его отец, болел туберкулезом. Зашел к нему в общежитие – Ленник, как бай сидит, а вокруг него человек восемь девчат. Мы начали разговаривать, девочки постепенно стали расходиться, осталось двое. Одна жмется к Лене, а вторая принимает участие в нашем разговоре. Она мне понравилась - красивая, веселая. Когда я засобирался домой, она вдруг вспомнила, что у нее не открывается дверь комнаты, я помог. Из общежития мы вышли вместе, сели на трамвай, завернули за угол, она вдруг говорит: «Ну, пока», на ходу спрыгивает с трамвая и исчезает из вида. Я встретился с братом, а потом поехал обратно на службу в Корею. Пока ехал в поезде до Владивостока, понял, что думаю все время об этой девушке. И однажды, во время ночного дежурства я решил написать ей письмо.

- Вот так, «на деревню дедушке»?

- Можно и так сказать. Письмо я подписал так: «Москва, МАИ, Общежитие, комната №14, Симе». Через месяц мне пришел ответ. Сима, как оказалось, в то время уже не жила в общежитии. Она была сиротой, и чтобы на что-то жить, перевелась на заочный факультет, нашла работу. Встретила однокурсницу, та сказала: «Для тебя в общежитии письмо из Кореи, Ленька его требует себе, но девочки ему не отдают». Мы переписывались целый год, в 1948 году я поехал поступать в Ленинградскую академию связи, мы встретились в Москве. Сима уже работала в НИИ. Я ее спросил: «Если я не поступлю в академию, поедешь со мной на Дальний Восток?». Она ответила: «Там посмотрим». В академию я поступил, и на половине первого курса, в каникулы, она приехала ко мне в Ленинград. Вместе мы прожили 60 лет. Вырастили двоих сыновей, у нас шестеро внуков и правнук.

- Как же вы из Ленинграда в Кострому попали?

- Когда я поступал в Ленинграде в военную академию связи, выбрал самый модный тогда радиолокационный факультет. Считалось, что Англия победила в авиационной войне именно благодаря тому, что они подняли на должную высоту радиолокацию. Мы у них с помощью разведки слямзили все их данные по радиолокационным станциям. Даже когда я учился, кибернетика да и вообще вся наука была проституткой буржуазии. Когда нам лектор Крогиус читал курс «Электродинамика полых систем», он приглашал из политотдела представителя, громил буржуазную науку, потом, когда тот уходил, он говорил: «А теперь начнем лекцию». И преподавал нам волноводы, радиолокацию. В 1953 году я окончил академию солидным майором, ждал распределения. Меня вызвали и предложили расписаться. Читаю: «Майор Вайнштейн Н.Б. – преподаватель дозиметрии, Кострома».

- Вас распределили в костромскую военную академию?

- Она тогда еще не была академией. Я приехал в Костромское высшее военное командно-инженерное училище радиационной, химической и биологической защиты и начал преподавать курс «Дозиметрии ионизирующих излучений», абсолютно не понимая, что это такое. Через два месяца после начала занятий пришли первые дозиметрические приборы, к ним – секретные инструкции и, что для меня было важно, радиотехнические схемы и мне стало понятно – что преподавать. Так я оказался в химических войсках. И с тех пор считаю себя ветераном химических войск.

- Вам за эти годы когда-нибудь снилась война?

- Когда-то война мне снилась очень много, чуть ли не каждую ночь. Чаще всего – один из самых страшных моментов, когда мы выходили из окружения под Мясным Бором, и рядом со мной прогремел взрыв. Я навсегда запомнил черное месиво, белки глаз человека, который кричит: «Браток, пристрели». А сейчас мне снится жена, а война давно не снится.
                                              

Екатерина МАЙ